Михаил Петров
В одном из комментариев на DELFI прочел, что одну половину претензий к авторам "мнений" составляют упреки в запредельной сложности изложения, вторую — упреки в отсутствии академизма. На мой взгляд, в конечном итоге всё зависит от того, какую цель ставит перед собой автор "мнения", если у него вообще есть какая-то цель. Цель моего сегодняшнего "мнения" — пробудить интерес к некоторым практическим аспектам наших отношений с государством.
В комментариях на статью "Против хронофагии" я обнаружил замечание Витии, касательно необходимости выделить рациональное зерно: "Мне таким зерном представляется мысль о том, что главное преступление государства против человечности — хронофагия, как деяние, совершаемое обдуманно, масштабно и последовательно". Основной вопрос наших отношений с таким государством суть наша реакция на акты хронофагии
Первая и самая естественная реакция общества на проявление хронофагии со стороны государства — это желание немедленно вступить с ним в диалог: заявить протест, представить доказательства, свидетельствовать свою лояльность и т.д. Фокус в том, что "диалог" является существенной частью "разводки" и служит для того, чтобы в итоге заставить клиента платить ни за что. В данном случае блатной термин "разводка" точно описывает то, что по отдельности может быть конкретизировано одной из 36 китайских стратагем. Например, "поднять шум на востоке, чтобы напасть на западе", "обмануть императора, чтобы он переплыл море", "извлечь нечто из ничего" или "убить чужим ножом".
Характерным примером "разводки" может служить Закон об иностранцах. До его появления нужно было платить за рейсовый документ, потом за паспорт иностранца. Оба "документа" пример ничего, из которого извлекается нечто (политическая и экономическая выгода). Еще один характерный пример — навешивание обидных политических ярлыков: мигранты, иллегальные мигранты, оккупанты, колонисты, дети колонистов, новопоселенцы, инородцы, русскоязычные.
Пока община последовательно дискутировала правомерность применения того или иного ярлыка, у нее шаг за шагом отнимали фундаментальные права человека. Очень часто те, кого мы называем политическими лидерами общины, принимали участие в "разводке", отвлекая общественное внимание на посторонние (ничтожные) цели. Например, когда у "иллегальных мигрантов" отняли гражданство, общину подбивали требовать у премьер-министра Сависаара его спецпаек.
Вторая естественная реакция на разводку — это стихийное (спонтанное) сопротивление. Вспомните, что в начале 90-х годов часто можно было услышать на Северо-Востоке: "Если нас вынудят уехать в Россию, то здесь останутся одни только пепелища!" Но вот в августе 1994 года из Эстонии ушли последние, российские теперь уже войска и все разговоры о реальном сопротивлении режиму внезапно закончились. Стихийное сопротивление является плохо контролируемым и практически не управляемым процессом, но управляемые и контролируемые разговоры о нем позволили законодателям потуже закрутить гайки на много лет вперед. Вероятно, можно вести речь о том, что на практике успешно была реализована стратагема "если хочешь что-нибудь поймать, сначала отпусти это".
Третья основная форма реакции на хронофагию реализуется на практике лишь отдельными индивидами. Они продолжают жить так, словно акты хронофагии их не касаются. Наиболее успешные люди, обладающие высоким уровнем приспособляемости, уходят из-под удара с минимальными потерями. Другие продолжают жить, не замечая давления со стороны государства. Такое поведение могут позволить себе либо очень состоятельные люди, либо законченные маргиналы.
При этом мы должны иметь в виду, что "разводка" осуществляется не только в отношении инородцев, но и в отношении так называемого автохтонного населения, причем одновременно по самым разным политическим, экономическим, культурным и бытовым направлениям. Это затрудняет идентификацию и вычленение отдельных актов хронофагии обыденным сознанием. Как правило, мы осознаем, что нас "развели", post factum, когда время жизни уже украдено.
Более всего страдают от хронофагии люди в возрасте старше 35-40 лет, попадающие в вилку между возрастом конкурентоспособности и пенсионным возрастом. Возраст конкурентоспособности в Эстонии постоянно понижается и сейчас по официальным данным составляет 40-42 года, тогда как пенсионный возраст не так давно в очередной раз подрос. Государство вынуждает людей из последних сил интегрироваться, постоянно повышать уровень владения государственным языком, соблазняя повышением конкурентоспособности на рынке труда. При этом оно совершенно точно знает, что частное предпринимательство — пресловутый бизнес — уже перестало ориентироваться на их возрастную категорию, что все их интеграционные усилия (и деньги тоже!) пропадут даром.
Тех, кто уже попал в эту вилку, еще нельзя назвать маргиналами. Они изо всех сил пытаются выжить. Их жизнь постепенно перестает быть полноценной жизнью, превращаясь в существование от заработка до заработка. Жертвы хронофагии — они уже не способны на какое бы то ни было осознанное сопротивление. Мне вспоминается дискуссия на Дельфи, в ходе которой была высказана мысль, что для вспышки сопротивления нужен экстраординарный случай, из ряда вон выходящее событие. После утраты иллюзий на счет самостоятельной русской политики поторопить случай или вызвать событие уже не в наших силах, поэтому мы должны стремиться к тому, чтобы как можно большее количество членов общины могло переживать акты хронофагии с наименьшими потерями.
В этом смысле мне представляется весьма важным то обстоятельство, что в среде русскоязычной интеллигенции вместо призывов к сопротивлению всё чаще начинают звучать призывы к просветительству. Например, дельфийцам памятен недавний призыв Димитрия Кленского к Союзу славянских просветительских и благотворительных обществ перейти, наконец уже, от песен и танцев к благотворительности и просветительству.
Самый больной вопрос отношений с государством — это вопрос взаимной лояльности. Русская община в Эстонии существует в условиях нелояльного к ней политического режима. Согласитесь, трудно жить с фигой в кармане — есть опасность, что пальцы когда-нибудь могут прирасти друг к другу в крайне неестественном положении. Следовательно, и мы должны быть лояльны лишь настолько, насколько это вообще возможно в нашем положении.
Мне представляется, что в такой ситуации спасительной может быть только установка на любовь к родине и лояльность к стране. Здесь мне бы хотелось предостеречь от разделения родины на реальную и виртуальную, на малую (Эстонию) и большую — этническую (Россию). Вопрос материнского языка, языкового и культурного пространства не имеет никакого отношения к фактическому месту рождения. Хотите вы того или нет, но прочная и постоянная связь с родиной возникает в момент рождения и помимо вашей воли. Стариков всегда тянет на родину, в те места, где они родились и выросли, а не в то государство (отечество), с которым они заключили завет гражданства.
Если вам нравится выбранная для проживания страна, её население, её ландшафты и климатические особенности, её история, то соблюдать лояльность по отношению к стране проживания (чужбине) не так уж и сложно. Лояльность по отношению к государству и его политическому режиму должна носить компромиссный характер и строиться на принципе "ты мне, я тебе". Например, я тебе налоги, ты мне уважительное отношение, соблюдение прав человека, образование моих детей и внуков на родном языке, пропорциональное представительство в парламенте и так далее.
В последнее время нам всё больше приходится сталкиваться с абсолютизацией государства теми, кто усердно ему служит. Политики, парламентарии, министры и чиновники печалятся о том, что за столько лет независимости эстонское общество не установило с государством прочных связей, не чувствует государство своим продолжением. По смыслу евангельской истины о субботе, не человек для государства, но государство для человека. Между тем государство пользуется нами до тех пор, пока мы молоды и здоровы, если надо — отнимает наше имущество, укорачивает или вообще отнимает жизнь, чтобы потом забыть о нас в старости, в наших болезнях и горестях.
У меня до сих пор вызывает изумление, когда средства на оборудование для детской клиники национального масштаба собирают с миру по нитке, хотя речь часто идет о суммах, которые невозможно было бы разглядеть в государственном бюджете даже с помощью лупы. Наше любимое государство не способно оплатить своим детям лечение и хирургические операции, которые не в состоянии осуществить само. Если общество срастется с таким государством, то о пожертвованиях сограждан на неотложные медицинские цели частных лиц надо будет забыть навсегда. Возможно, изумление возникает еще и потому, что русский человек по своей природе является государственником. Его коробит, когда государством управляют как хутором, его раздражает, когда на месте очевидных общественных интересов гордо красуются интересы хуторские.
Можно, конечно, сколько угодно посмеиваться над тупостью автора, вновь и вновь порывающегося задать государству вопрос: "Что ты собираешься с нами делать?". Но в нашей ситуации мы можем пренебречь честностью ответа в пользу ответственности. Предвижу иронию типа "кто о чем, а Петров снова о государстве". И тем не менее, государство, а тем более скверное государство, нельзя загонять в угол. В углу оно начинает кусаться, царапаться и вообще вести себя крайне нецивилизованно. Переломить "разводку" можно, только обернув государственную хронофагию против самого государства, но при этом оставив ему достаточное пространство для маневра. С другой стороны, можно спокойно сидеть на берегу реки и терпеливо ждать, когда вода пронесет мимо тебя труп твоего врага. Это тоже позиция, тоже ответ на хронофагию, причем весьма оптимистический.
Будем, однако, всегда помнить о том, что когда государство-отечество требует лояльности, больше лояльности, еще больше лояльности, родина нуждается только в любви.
