Михаил Петров
Согласно Евробарометру, всего 16 процентов населения Эстонии верят в то, что Бог существует, и это самый низкий показатель в Европе сообщает Roheline Värav.
У этого чисто академического исследования есть вполне практический вывод, озвученный бывшим мэром Таллинна Робертом Лепиксоном. Лепиксон хочет быть свободным человеком в свободной стране, поэтому он не терпит нацистов, коммунистов и верующих, то есть никого из тех, кто, по его утверждению, считает допустимым навязывать другим свое мнение: "Христианская идеология — одна из старейших в истории, и, несмотря на множество легенд, приукрашиваний и околичностей, речь идет об идеологии власти".
Как это ни странно, но Лепиксон прав: речь действительно идёт об идеологии власти, а в случае с Эстонией и тем более. Государство, на международной арене позиционирующее себя как христианское, дома исповедует язычество и принимает законы кармического масштаба. Наши законы о гражданстве, иностранцах, государственном языке и т.д. суть законы кармические — не заповеди на будущее, а раздел пенитенциарного права, определяющий порядок исполнения наказаний. Отсюда и вектор законодательства в целом, определяющий движение не из настоящего в будущее, а из настоящего — в прошлое, туда, где каждому из нас определён сосуд кармы, наполненный чужими грехами.
Раньше казалось, что законы эти напрямую не касаются самих эстонцев, теперь ясно видно, что кармический подход к судьбе инородцев, исключающий милосердие на государственном уровне, ущемляет интересы и самих эстонцев. То, что бездарно тратится на удержание инородцев вдали от государственной власти и механизмов распределения государственных ресурсов, могло бы быть израсходовано с гораздо большей пользой для всего общества в целом.
Министр юстиции Рейн Ланг, покусившийся недавно на свободу (и анонимность — Sic!) дельфийского слова, не вдруг задумался о государственной статистике преступлений. Оказывается, что сегодня полиция оповещает общественность только о высоком проценте (14-20 процентов раскрываемости преступлений в столице — это много или мало?) раскрытых преступлений, который определяется числом тех преступлений, в которых кто-то объявлен подозреваемым. Ланг считает, что должно быть иначе: "В правовом государстве может считаться раскрытым лишь такое преступление, совершивший которое установлен вступившим в силу приговором суда, или где следствие прекращено прокурором в результате применения средства влияния при альтернативной процедуре".
Криминальная и судебная статистика иллюстрируют нам разные составные части воздаяния за преступления. Если криминальная статистика свидетельствует как бы о неотвратимости кармического воздаяния за преступление, то судебная — о справедливости этого воздаяния и проявленном при вынесении приговора милосердии. Рейн Ланг по самые уши влез в древнюю дискуссию о том, что есть преступление: нечто существующее от века или только то, что определено в качестве преступления уголовным законом. Тема чрезвычайно скользкая, поскольку легко может подорвать устои государственной кармической идеологии.
Ланг и Лепиксон, вступив в виртуальный диалог о десяти христианских заповедях, застрянут в нём надолго. Лепиксона раздражают якобы навязываемые ему христианством заповеди "не убивай", "не кради", "не лжесвидетельствуй", "не возжелай жены ближнего своего и прочего его имущества", "не прелюбодействуй", "почитай отца твоего и мать твою" (про Бога Израилева, несотворение кумира, неупоминание имени Господа всуе и соблюдение иудейской субботы для ясности опустим). У министра юстиции Ланга эти же заповеди никак не сочетаются со смертными грехами — гордыней, алчностью, похотью, завистью, ненасытностью, гневом и ленью.
Давайте спросим нашего реформатора, следует ли корректировать уголовную статистику, если Бог будет милосерден и простит убийцу?
На подобные "каверзные" вопросы у Ланга сегодня нет ответов, и завтра тоже не будет. Почему, спросите вы? Потому что прежде чем искать ответы, необходимо определиться в системе координат. Архиепископ Иоанн (Шаховской) как-то сказал, что после смерти неверующих в Бога нет, но определяться надо ещё при жизни.
Упоминавшийся выше Roheline Värav сообщает, что, согласно опросу, целых 54 процента эстонцев определились и верят в какого-то духа или жизненную силу (some sort of spirit or life force), и что это наивысший показатель в Европе. Исследователь констатирует, что вера в духов и жизненную силу (vägi) это типично языческие верования и большинство респондентов-эстонцев — язычники или люди, склоняющиеся к язычеству.
В конце 90-х годов мне довелось вместе с известным эстонским кинодокументалистом поездить по эстонской глубинке. За весну и лето я насмотрелся не местных женщин, которых в округе вполне обоснованно считают ведьмами, на жертвенные камни в оградах у зажиточных хуторян, на жертвоприношения валунам, священные рощи, колдовские болота, на взлётно-посадочные полосы инопланетян, наконец, на лютеранских священников, живущих в окружении реалий эпохи последнего крестового похода.
Мне было с чем сравнивать, потому что в начале 80-х годов я принимал участие в исследовании причин преступности в нечернозёмной зоне РСФСР. Вот где был мрак и ужас по части совкового образа жизни и бытовых условий, но этот мрак и ужас не идёт ни в какое сравнение с цивилизованным язычеством XXI века.
Для нас язычество XXI века представляет даже большую угрозу, чем ближневосточный агрессивный ислам. Неоязычество опасно не жертвенными камнями и древней экзотикой vägi. Оно опасно нравственной безразличностью, некогда позволявшей maarahvas выгнать состарившуюся жену или отца умирать в лес, отомстить втрое против причинённой обиды, в критической ситуации оставить соседа без помощи, пройти мимо лежащего на земле человека, потому что пьяный, отказать путнику в ночлеге, потому что самим спать негде, ну и так далее.
Теперь понятно, почему Isamaaliit считает упрощение визовых требований при оформлении краткосрочных виз опасным для Эстонии. Национал-радикалы считают, что утрата существующего механизма контроля, возлагающего ответственность за непрошенного гостя на конкретного эстонского резидента, увеличит возможность нелегального въезда и повлечет за собой существенный риск для безопасности. Кому, спрашивается, потом мстить за нелегальную миграцию?
Нечего удивляться, что в ответ на критику "какого-то там Симона Аралоффа" премьер-министр Андрус Ансип провозглашает: "Европейский союз — это мы!" Многозначительное "мы" имеет у нас много смысловых оттенков. Например, мы — европейцы, мы — мировая держава, мы — борцы за свободу и демократию, мы — граница Европейского союза, мы — мост между Западом и Востоком, или мы — бедные и несчастные, мы — сами по себе, мы — maarahvas, мы — тихий лесной народ.
Вице-председатель комиссии Европарламента по иностранным делам Тоомас Хендрик Ильвес, взращённый в иной культуре, чем основной контингент maarahvas, внезапно прозрел на предмет нравственной безразличности язычников к тому, что выходит за пределы кармической мести и личной выгоды: "Мы не можем обвинять Евросоюз в том, что они ничего не предпринимают для нашей защиты, если мы сами не выказываем никакой заинтересованности по вопросам, которые находятся вне сферы наших интересов. Почему мы считаем, что, например, Германия, Франция или Италия должны интересоваться нашими проблемами, если у нас нет абсолютно никакого мнения по их проблемам?"
Извечна борьба гуманизма с прочими "измами". Лепиксон хочет быть свободным человеком в свободной стране, поэтому он не терпит нацистов, коммунистов и верующих, но уже сама эта позиция смердит неонацизмом. Гуманист Ланг, свято уверовал в презумпцию невиновности, при этом требует снять покров анонимности с тех, кто боится открыто говорить правду, чтобы иметь возможность притянуть их к суду. Isamaaliit до последнего дыхания готов защищать свои кармические законы, потому что месть втрое еще не свершилась. Премьер-министр уже слился в экстазе с Европейским союзом, но его министры, по утверждению Тоомаса Хендрика Ильвеса, еще нет. Кто из них в лес, а кто по дрова? Как разобрать?
А пока не разобрались, мы живём в государстве, которое в худших своих проявлениях, за исключением Архипелага ГУЛАГ, подозрительно напоминает Эстонскую Советскую Социалистическую Республику, тоже состоявшую в союзе с другими "суверенными" государствами. В том союзе вход был рубль, а выход все пять. Тот союз начинался с депортаций, новый — со штрафов за сахар и алкоголь. В том союзе с подозрением относились к классово-чуждым элементам, в этом — с подозрением обмеряют местную клубнику на предмет соответствия евронормам. Начнут обмерять помидоры с капустой и не заметят, как дойдут до обмеров головы. Если в том союзе выход был пять, то в этом сколько?
Известный график и публицист первой половины прошлого века Мярт Лаарман полагал, что эстонцы задолжали всему свету: "C древнейших времен нашей истории мы в долгу всем, всем, всем за порку, батоги, порабощение… Здешнее морское побережье всегда было географическим борделем, отсюда промаршировали датчане, шведы, немцы, поляки, русские. Что-то блудливое витает в воздухе до сих пор".
Так что же это такое особенное витает в местном воздухе?