Михаил Петров
События последнего времени обнажили трагическую для русской общины в Эстонии дистанцию между прочитанным текстом и его пониманием. Само по себе это забавно, поскольку утрата навыков чтения между строк лишит многих знатоков государственного языка возможности сдать экзамен на высшую категорию, подразумевающую наличие у испытуемого способности обнаружить и понять скрытый смысл текста. Впрочем, на эту тему мы поговорим отдельно, сегодняшний разговор — вне политики.
Российская литературная общественность прозевала любопытную дату — фактическое столетие русского футуризма.
Ни для кого не секрет, что русская литература — мастерица задавать вопросы глобального значения и ставить нравственные проблемы глобального размера. От сакраментальных "Кто виноват?" и "Что делать?" до чисто практического вопроса "Кто я — тварь дрожащая или право имею?" Алхимический подход к этой проблеме наглядно показал, что трансмутация по формуле "кто был ничем, тот станет всем" порождает нравственных чудовищ. Русская классическая литература не стеснялась петь оды безумству храбрых и задаваться вопросом о несовместимости гения и злодейства, отправлять мальчика на елку к Христу и ставить счастье всего человечества в зависимость от единой слезы ребенка.
До начала ХХ века в русской литературе вообще не было проблемы, как это описать. Перед русской литературой стояла высокая нравственная задача, как это объяснить. Именно по этой причине поэт в России больше чем поэт. И так на все времена — золотые, серебряные или железные. Потому только, что поэт знает, как это объяснить. Тех, кто имел дар объяснять, век-волкодав хватал за горло. Например, век не пощадил ни Блока, ни Гумилева, ни Мандельштама, ни Цветаеву, ни Ахматову, ни Пастернака… Выжили в основном те, кто умел только описать, такие, как Сурков, Михалков, Тихонов и т.д.
В новом столетии мы вновь стоим перед проблемой, как это объяснить. Мы живём в ожидании поэтов, которые не только умеют это описать, но и могут это объяснить. Вещь не существует без наименования. Назвать значит объяснить. Назначение Адама в раю — быть поэтом. Поэт дает вещам имена. Через поэта вещи только и начинают быть. В этой связи любопытен пример с псевдонимом поэта Игоря Лотарева. Юношеские свои стихи он подписывал псевдонимами Игла, Мимоза, Граф Евграф де Аксанграф. Когда пришла пора стать поэтом с большой буквы, на свет появился псевдоним Игорь-Северянин. В истории русской литературы псевдоним этот — явление уникальное.
С одной стороны, выбор такого псевдонима это акт инициации. Литератор Леонид Борисов, очевидно, приписал Игорю-Северянину мысль о том, что настоящий поэт подобен лошади биндюжника, которая тянет телегу с грузом без разбега и предварительных усилий, что называется с места. Тем не менее, разбег необходим, а принятие псевдонима свидетельствует о том, что вместо юноши-поэта мы теперь имеем дело уже с Поэтом.
Псевдоним выполняет функцию оберега. Не зря Игорь-Северянин называл российских критиков никому не подсудными разбойниками и взял за правило никогда не отвечать на критику прозой. Критика же начала с того, что попыталась вытравить из псевдонима оскорбительный для себя дефис, опростить псевдоним до имени и фамилии — Игорь Северянин и даже Игорь Васильевич Северянин. В конце концов, дошло до того, что дочь его последней гражданской жены трансмутировала из Валерии Профирьевны Кореневой в Валерию Игоревну Северянину, освоив таким образом лишь вторую половину псевдонима. Современный литератор Илляшевич полагает, что к концу жизни поэт смирился с вытравлением дефиса, но это не так: оба его завещания подписаны "Игорь-Северянин".
И, наконец, третья составляющая псевдонима Игорь-Северянин — мифологемность. Помните назначение Адама в Раю? Игорю-Северянину принадлежит честь того, что Гумилев назвал небрезгливостью новых варваров. Именно он начал воспевать техногенные достижения ХХ века — телефон и телеграф, мотор и автомобиль, паровоз и самолет, яхты и буера, пулеметы и даже револьверы революции. И он же воспевал примитив, под которым разумел божественную простоту природы. Он первым заявил о праве поэта обращаться к сильным мира сего не с подобострастными одами или низкими пасквилями, но как равный к равным.
Таким образом, ровно век назад явились новые поэты, которым было плевать на то, как это объяснить. Своей сверхзадачей они объявили, как это описать. Игорь-Северянин, по слову Гумилева, первым из новых поэтов настоял на праве поэта быть варваром, сильным своею талантливостью и ужасным своею небрезгливостью.
В русскую литературу футуризм вторгся с приставкой ego. Ego — центр мирозданья. Человек — дробь от Бога. Дробь сохраняет все свойства и законы Вечности. Смерть — воздробление. Бог ждет нас. Эгоист знает, что прошлым не живут. Прошлое доживают. Для эгоиста настоящее — трамплин в будущее. Ego создано для будущего, а не для прошлого. Индивидуум живет будущим. Но в ХХ веке человек не живет. Человека живут. Живут интенсивно. Живут безжалостно и беспощадно. Живут так, что он сам не хочет жить. И в начале нового тысячелетия для человека, которого живут, принципиально ничего не изменилось.
Исследователь творчества Велимира Хлебникова Денис Поляков полагает, что началом футуризма в России следует считать публикацию в журнале Никола Шебуева "Весна" стихотворения в прозе Велимира Хлебникова "Искушение", поскольку оно является первым примером футуристической поэтики в России. Отсюда и дата — сентябрь 1908 года. И, хотя самого термина футуризм в 1908 году еще не существует, но явление в русской литературе уже присутствует. Следующая веха — эго-футуризм Игоря-Северянина, конкурирующий за историческое первенство с кубо-футуризмом братьев Бурлюков, Хлебникова и Маяковского. (Итальянец Томазо Маринетти как бы и не в счет.)
Спор о первенстве ego или кубо — отголосок античного парадокса о первенстве яйца и курицы. Спор о первенстве волны и моря. Поэзия как волна. Волна как синтез изображения и звука. Синтез кубо — новая вершина русского футуризма. Пришла вторая волна новых поэтов. Для них изобразительный ряд прежде слова. Для критики — детские картинки рядом с беспомощным словом — костыли калеки. Для кубо это решение античного парадокса — единство яйца и курицы, единство отца и сына. Слово и рисунок — явления одного временного и смыслового порядка. Одно дополняет другое. Другое не существует без первого.
Патриарх Гумилева не в силах обратиться к звуку. Он чертит на земле число. Число — умный рисунок. Рисунок, передающий все оттенки смысла. Какие иероглифы чертила на больничной стене рука умирающего Фофанова, когда он был уже не в силах обратиться к слову? Константин Фофанов — это и есть патриарх Гумилева. Гумилев-конквистадор отчасти тоже футурист. Футуризм признает конквистадора. Эгоист конквистадор не признает футуризма.
Эго-гламур Игоря-Северянина — суть одежка внушенной ему Фофановым идеи личного безумия. Безумства новых! Безумство храбрых! Новые поэты храбры и небрезгливы в своем безумстве. Мысль до безумия. Безумие индивидуально. Счастье для всех. Эгоист не может быть счастлив, если вокруг него несчастливы. Индивидуальность безумия — это привилегия XIX века. Фофанов последний русский поэт XIX столетия. Он пережил временные рамки своего века и не понял века ХХ-го. Века, в котором безумство больше не будет уделом гения-одиночки. Века, который сделал безумство уделом толпы.
Такова предыстория, если вкратце. 11 ноября в Национальной библиотеке Эстонской Республики откроется выставка "Сто лет русскому футуризму", на которой будут представлены книги из частных и государственных собраний. И, если эстонская литература не знала эпохи футуризма, то свои футуристы в Эстонии все же были, например, Альберт Кивикас, Ян Сибул, Йоханнес Варес (Барбарус). Их книги тоже будут представлены на выставке. Отдельную часть экспозиции составят прижизненные издания Игоря-Северянина.
Выставка отчасти больше чем выставка. На субботу 15 ноября запланирован "мастер-класс футуризма" — перфоманс, стихи, музыка, словом, живое слово и действо, как теперь принято говорить, интерактивное. Энтузиасты футуризма и книголюбы смогут приобрести каталог выставки, который, как и сама выставка, больше чем просто каталог. Разумеется, тираж издания ограничен.
Автором идеи "столетия" является поэт Денис Поляков, который тоже больше чем поэт. Он еще исследователь литературы, специалист по творчеству Велимира Хлебникова и книгопродавец. Такие вот странные –"мультимедийные" наступили времена.
ХХ век начался позже календарного срока. Век кончился раньше, чем началось третье тысячелетие. Век кончился прежде, чем успел себя объяснить. Теперь мы знаем, что умение описать неотделимо от дара объяснить. Нам для этого понадобилось всего одно столетие. Столетие русского футуризма.
Вход на выставку свободный от оплаты — это ремарка для тех, кто не "асилил многа букаф".
Другие статьи по этой теме:
- Ничего не найдено
