Михаил Петров
За неимением публично объявленной идеологии нам приходится довольствоваться скудными комментариями анонимных "идеологов" и "практиков" русской культурной автономии к чужим текстам. Воззрения авторитетного политолога Ильи Никифорова, изложенные в книге "Национальная автономия. Идея и реализация. Эстонский опыт" (Таллинн, 2008), заслуживают отдельного разговора.
Русская культурная автономия без прикрас
Если суммировать комментарии в сети, то получается следующая картина.
1. Идея РКА проста как яйцо: она для тех, кто хочет достойно жить по своим законам, кто понимает, что значит быть свободным.
2. Ответ из министерства культуры определит, как пойдет процесс учреждения РКА — официально или путем самоорганизации de facto с последующим оформлением de jure: "Закон узок для нас, но мы протиснемся, а потом изнутри сами потребуем его модернизации. Учредить РКА это вам не MTÜ забацать".
3. Формируя бюджет, РКА предложит раскошелиться русскому "буржую".
4. Максимум потенциальных членов РКА, внесенных в список избирателей, оценивается в 40 тысяч человек или в 10 тысяч семей. Предполагается, что один полноправный член автономии подтянет членов семьи, лишенных этого права.
5. Обложить русские семьи ежегодной данью в 500 крон, чтобы получить средства на содержание двух элитных гимназий в Таллинне и Нарве, которые будут готовить русских учителей и прочую интеллигенцию, исключая журналистов.
6. Автономией будет управлять совет (парламент). Любые кандидаты в "вожди" РКА подлежат элиминированию.
7. РКА нет дела до мнения лидеров российских соотечественников, которые теряют последних своих сторонников и потеряют их окончательно, когда проект РКА будет развернут.
8. Альтернатив РКА нет. Любая альтернатива будет проинтегрирована в пользу РКА: "если кто попадет под колеса, то машинисты даже тормозить не станут".
Итого: РКА — это и есть та самая мифологичекая "кузькина мать", которую русская община как будто должна показать эстонскому правительству.
А теперь давайте сравним найденное с тем, какой в общих чертах русская автономия виделась ее неутомимому пропагандисту профессору М.А. Курчинскому (1874-1939).
Старые грабли
Прежде всего, о проблемах, с которыми столкнулся Курчинский. Эти давние русские проблемы удивительно похожи на проблемы современности — причины, по которым русские так и не воспользовались правами автономии:
во-первых, русские в своей массе имели низкий уровень образования и низкий уровень доходов — сочетание, при котором боязно было принять на себя бóльшую ответственность и финансовые тяготы;
во-вторых, существовала опасность, что дело просвещения попадет в руки малограмотных людей;
в-третьих, доминировало мнение, что русские могут обойтись без культурной автономии;
в-четвертых, признавался низкий уровень консолидации русских в отличие от немцев и евреев, реализовавших культурную автономию.
Курчинский отмечал, что бóльшая часть русской интеллигенции и полуинтеллигенции не была знакома с текстом закона о культурной автономии, поскольку отсутствовал его перевод на русский язык, а русская пресса не уделяла ему должного внимания. (Справедливости ради заметим, что два основных закона, относящихся к культурной автономии, были опубликованы в 6 и 7 номерах Вестника Союза просветительных и благотворительных обществ за 1928 год.)
Курчинский указывал также на то, что русские организации имели слабую централизацию, поэтому их количество было велико и все они боялись умаления своего влияния на массы, которое могло перейти к автономии:
"Борьба и соперничество личных самолюбий, не желающие допускать к работе тех или иных лиц, особенно неуместные именно у русских, не отличающихся особым избытком подготовленных культурных сил. Эти обстоятельства можно объединить в двух словах: малая организованность и разброд русской общественности, усугубляемые еще недостаточной привычкой к общественно-политической работе и отсутствием навыков в этой последней". [Здесь и далее цитировано по М. Курчинский. Русское меньшинство и культурная автономия в Эстонии. Журнал Ллойд. Книга вторая. Париж, 1931.]
В качестве члена Рийгикогу Курчинский столкнулся с безучастным, опасливым и даже недоброжелательным отношением к идее реализации русской культурной автономии. По его мнению, причина состояла в том, что не велось практически никакой разъяснительной работы о достоинствах закона и благах, которые он должен принести русскому меньшинству.
Новые грабли
Начнем с того, что формально русские в Эстонии имеют достаточно высокий уровень самоорганизации и даже централизации с учетом двух зонтичных организаций — Союза русских просветительных и благотворительных обществ и Координационного совета организаций российских соотечественников. (Активность и влияние совета русских общин минимальны.) Таким образом, культурная автономия в качестве третьей силы лишь обострит борьбу за право контроля над русской общиной.
Характеристики культурного уровня общины являются спорными, но никто не станет оспаривать низкий уровень доходов русской общины и амбициозность т.н. лидеров. При полном отсутствии парламентского представительства общины лоббировать автономию некому. При практическом отсутствии русской прессы разъяснять достоинства автономии некому. Не приходится ожидать, что сохранившаяся на сегодня "пресса для русских" возьмет на себя это неблагодарное дело.
Более того, многочисленные общественные деятели, претендующие на лидерство в автономии, от публичной дискуссии уклоняются. Об их усилиях по проталкиванию автономии нам известно лишь из политической хроники. Никто из них не потрудился подобно М.А.Курчинскому пойти в народ с разъяснениями прав, предоставленных законом. Никто не удосужился снизойти публично до объяснения идеологической стороны дела.
Русская культурная автономия в идеале
По мнению профессора Курчинского, некоторые из приведенных выше возражений свидетельствовали скорее в пользу культурной автономии, чем против нее. Например, отмечаемая всеми малая культурность русского населения требовала расширения культурно-просветительных начинаний именно в рамках автономии.
Курчинский был совершенно уверен в том, что опасения получить во главе культурной автономии руководителей худших, чем тогдашние представители эстонского чиновничества, уездных или городских самоуправлений, не имели под собой оснований:
"Это означает чрезмерное умаление возможности среди всего русского населения найти несколько десятков достаточно образованных, подготовленных и склонных служить общественному делу людей, что едва ли соответствует действительному положению вещей".
Русское население в тогдашней Эстонии проживало относительно компактно, что, по мнению Курчинского, отнюдь не гарантировало ему полной самостоятельности в школьном деле. (Замечание справедливое и по сей день.) Однако именно в этом он находил залог успеха автономии в деле улучшения школьного образования. Более того, концентрация русского населения вселяла в профессора уверенность в том, что автономии возможно будет решить проблемы самофинансирования.
В культурной автономии Курчинскому виделась возможность быстро и рационально содействовать подъему общего культурного уровня русских и сохранить при этом наиболее ценные особенности национальной культуры. Он находил в автономии возможность для русских осознать себя в качестве части определенного национального целого и вывести потенциальную культурную энергию в активное состояние:
"Таким образом, именно низкий культурный уровень русского населения в Эстонии делает для него особенно ценным институт культурной автономии. С другой стороны русская масса, и это, к сожалению, относится и к более интеллигентным слоям, отличается большой пассивностью и инертностью. Более близкое историческое прошлое отучило ее от политической активности, которая часто не поощрялась, а всячески запрещалась, — и вот эти особенности и приводят к тому <…>, что русские, имея теоретическую возможность провести 8 депутатов в эстонский парламент, и играть там, особенно вместе с другими меньшинствами, заметную роль, проводят в действительности только 2-3-х, теряя вообще свои голоса или, что может быть еще хуже, отдавая их на поддержку не русских, часто враждебных русским интересам партий. Вот это обстоятельство могло бы существенно измениться при проведении культурной автономии".
Все, о чем писал Курчинский, справедливо и по отношению к сегодняшнему положению дел — с той только поправкой, что благодаря глобализации информационного пространства положение русских в Эстонии более не характеризуется как положение национального меньшинства. Сравнение пространственных характеристик распространения русского и эстонского языка, культуры и политики скорее свидетельствует в пользу меньшинственного положения эстонцев.
Ризома
Забавно наблюдать, как блокбастер Дж. Камерона "Аватар" спровоцировал местных идеологов автономизации к глубокомысленным рассуждениям об автономии-ризоме. Русская культурная автономия видится им не иначе как некое не имеющее определенной структуры корневище, пронизывающее всю общественную, политическую и экономическую жизнь Эстонии, делающее членов автономии свободными и неуязвимыми от политического режима в стране, амбиций русской общественной и политической элиты.
Это на словах, а на деле никакая культурная автономия не в состоянии существовать вне государства и быть даже относительно независимой от него. К тому же дебютная идея "развести на бабки русского буржуя" не блещет новизной. Автономия — это отнюдь не ризома, а вполне структурированный общественный институт, требующий и централизации, и регулярного финансирования, и твердой руки лидера.
Всплеск психических расстройств, вызванных разницей между серой "американской" действительностью и тем, что зритель увидел на Пандоре Дж. Камерона, вполне закономерен. Однако положение русской общины в Эстонии напрашивается на сравнение с другой ризомой — "неукротимой" планетой Пирр писателя Гарри Гаррисона — враждебность, которую каждый из нас излучает персонально, делает эстонское государство враждебным по отношению ко всему населению, включая самих эстонцев. Источником жизненной энергии для государства становится взаимная вражда русских и эстонцев. Понятно, что изменить ситуацию к лучшему можно только объединившись — вражда нам не по карману.
Между тем, русская община в Эстонии, если ее рассматривать в контексте биомассы, представляет из себя самую настоящую ризому, не имеющую ни начала, ни конца, ни центра, ни единого кода, но один только актуальный постмодернизм. Сила и ценность русской биомассы-ризомы в том, что она способна вместить без ущерба для себя любые, пусть даже самые грандиозные идеи. Бросьте в нее идею соотечественности, меньшинственности или автономизации — биомасса чавкнет и поглотит брошенное без видимых для себя последствий.
И никаких кругов на поверхности.
