Словам руководителя таллинского Института Пушкина Андрея Красноглазова предначертано стать новой вехой в истории русской общины Эстонии – вот как он прокомментировал на состоявшейся в Риге региональной конференции российских соотечественников реформу русского образования (читай: эстонизации): «Переход свершился. Его не остановить, не повернуть вспять. Десять лет сидели, год назад спохватились. Раньше надо было работать…»
Это сказано не рядовым русским общественным деятелем или в пылу полемики, а можно сказать, официальным лицом, «главным, пусть и «профессиональным» соотечественником Эстонии, да еще на главном соотечественном собрании года, в присутствии чиновников МИД РФ!
Быстрый распад Советского Союза обусловил неблагоприятный фактор общинного времени: русские на всем постсоветском пространстве оказались на положении незаконных мигрантов, оккупантов, колонистов, реже – просто национальных меньшинств внезапно.
Внезапность образования русских общин имела своим следствием практически полное отсутствие каких бы то ни было общих политических целей, мотивации к объединению, прочных горизонтальных и вертикальных связей, элиты.
То, что мы сегодня называем на постсоветском пространстве русскими общинами, образовалось в результате внезапно возникшего гнета со стороны национальных государств (расчет на благородство и благодарность национальных окраин Союза не оправдался). Эти национальные образования могут существовать только в условиях дискриминации, однако дискриминация как объединительный мотив не является долговременным объединительным фактором (см. например, теорию общего адаптационного синдрома Ганса Селье.) и сегодня практически полностью утратила свое объединительное значение для русской общины.
В Эстонии и Латвии сложились режимы институциональной сегрегации, причем сегрегация имеет ярко выраженную историческую мотивацию – нечто вроде возмездия за «оккупации» 1940 и 1944 годов. В Литве так называемый нулевой вариант гражданства на долгие годы лишил русскую общину, вообще какой бы то ни было объединительной мотивации.
Русские общины в Эстонии, Латвии и Литве образовались без экономической базы. Более того, с помощью законов о гражданстве и реституции русские были отстранены от раздела всех видов социалистической собственности и фактически ограблены.
Русские в странах Балтии никогда не представляли собой гомогенной общественной структуры. После распада СССР деление произошло сразу по нескольким направлениям – отношения с новым эстонским государством, трудовая занятость, материальное благосостояние, образовательные уровни, здоровье, вовлеченность в алкоголизм, наркоманию, криминальную среду и проституцию.
Естественно, тогда я не осознавал, что начались столь глобальные перемены в нашей жизни. Лично у меня тот и последующие два-три дня, хотя их нельзя называть будничными, смятения и ликования не вызывали. Скорее было отчего-то грустно. Теперь понятно - почему. Создана, кстати, без трети населения – нас, русских и русскоязычных жителей, не та Эстония, о которой мы мечтали под девизом «За вашу и нашу свободу!».
Спокоен я был, возможно, и потому, что считаю себя фаталистом. Да, общественная жизнь в ту пору била ключом, но в массе своей мы не были даже исторической массовкой. Событиями рулили элиты. В Москве и Таллине.
Сегодня открыто говорят, что никакой народной революции в Советском Союзе не было – просто тогда верх взяла вскормленная старой номенклатурой новая, сытая партийно-советская элита, наглядевшаяся (в отличие от народа) западной «райской» жизни и мечтавшая избавиться от застоя и «кремлевских старцев», но исключительно ради личного благополучия. А вот что делать, они толком на самом деле не знали.